Н.А. Обухова. Детские годы, проведенных в имении Хворостянка Усманского уезда. Поэт Е.А. Боратынский

Тип статьи:
Авторская
Источник:

Мой дедушка, Адриан Семенович Мазараки, отец моей

матери, родился в 1835 году. Он жил и воспитывался в Петербурге. Окончив
Пажеский корпус, поступил в Семеновский полк, но рано вышел в отставку. Женился
на Анне Павловне Барщевой и безумно любил свою жену. Однако через год после
свадьбы бабушка умерла, оставив на руках дедушки дочь, нашу маму, совсем
крошкой. Маму назвали Марией. Овдовев еще совсем молодым, дедушка больше не женился.
Он посвятил себя обожаемой дочке. Вместе с ним маму воспитывали ее бабушка и
няня Надежда Григорьевна, которую мама очень любила.

Детство свое мама провела в деревне, в имении
Хворостянка Усманского уезда Тамбовской губернии. При ней были русская учительница
и француженка. Уроки фортепьяно ей давал сам дедушка, который был замечательным
музыкантом. Блестящий собеседник и великолепный пианист, он являлся одним из
основателей в ближайшем от нас городе Воронеже Филармонического общества,
ставшего впоследствии отделением Русского музыкального общества. Дедушка был
дружен с семьей Рубинштейнов. Я знаю по рассказам, что он неизменно принимал
участие в судьбе обоих братьев.

Няня рассказывала нам, что мама была очень веселая,
резвая, любила смеяться. Она, так же как позже и мы, боялась дедушку — своего
отца, хотя горячо его любила. Если дедушка уезжал, она собирала дворовых
девушек, затевала игры в горелки, в “жгуты”.
Когда мама стала барышней, дедушка решил дать ей
образование в Москве; зимой они ездили туда. Уроки музыки в Москве ей давала
Александра Ивановна Губерт, друг Петра Ильича Чайковского. Впоследствии, когда
мы с сестрой поступили в консерваторию, Александра Ивановна Губерт была там
инспектрисой. Узнав, что мы дочери Мани Мазараки, как она ее называла,
Александра Ивановна очень нас полюбила.
Мама стала выезжать и встретила моего будущего отца —
Андрея Трофимовича Обухова, красивого офицера, влюбилась и вышла за него замуж.
Отец окончил Тверское кавалерийское училище и служил в
Сумском гусарском полку. Потом был откомандирован адъютантом к командующему
Московским военным округом. После женитьбы он вышел в отставку, уехал в деревню
и стал заниматься хозяйством в имении дедушки.
Первые годы своего замужества мама жила в Хворостянке
— счастливая, жизнерадостная — и в Москву приезжала только для родов. В первый
год родилась моя сестра Аня, во второй — я, в третий — брат Юрий. А на
четвертом году мама умерла от быстро развившейся скоротечной чахотки.
Скончалась она в Ялте, окруженная детьми, мужем и отцом. Гроб с телом перевезли
в Хворостянку и похоронили в ограде нашей сельской церкви. Осталось трое
маленьких сирот. Сестре было три года, мне — два, а брату — один год.
Горе дедушки и отца было неописуемо...
После смерти мамы все заботы о нашем воспитании легли
на дедушку. Он был ближе нам, чем отец, который жил обособленно, занимая
комнаты в одной половине нижнего этажа дома, тогда как мы, все остальные — дети
с дедушкой,— жили во втором этаже.
Смерть нашей матери очень тяжело повлияла на дедушку.
Он стал раздражительным и нервным, иногда на него находили острые приступы
меланхолии; но вообще он был добрым человеком. Мы, дети, очень его любили и
были к нему сильно привязаны, но иногда как-то боялись, зная неровность его
характера.
Имение, в котором мы жили, находилось в черноземной
полосе России.
Много страниц детства, отрочества и юности
перелистываю я мысленно в своей памяти, вспоминая себя совсем маленькой, когда
мы жили в деревне, в старинном двухэтажном доме, окруженном густым садом. С
высоты второго этажа были видны даль полей и широкий простор, которые и сейчас
меня так привлекают и манят.
Я любила наш старый дом с большой террасой и
цветниками вокруг. В доме было много комнат, уставленных старинной мебелью, с
семейными портретами по стенам. В большой красивой гостиной стоял концертный
рояль. От этих портретов, от комнат, от стен, от тенистого сада, от деревьев,
которые смотрели прямо в окна, веяло какой-то сосредоточенной думой, тихим,
ласковым уютом. Помню бесконечные коридоры, переходы, площадки, лестницы. Мы
любили бегать по этим таинственным закоулкам и играть в прятки, в “разбойников”
и другие игры.
В нашем доме было много интересных книг, я вспоминаю
длинные зимние вечера, когда дедушка читал нам вслух, сидя в своем
вольтеровском кресле.
Я любила наш парк с вековыми липами, пруд, над которым
опускали ветви плакучие ивы, отражаясь в воде, как в зеркале, и, казалось, тихо
дремавшие. В конце липовой аллеи стояла старенькая беседка, обвитая хмелем. Про
эту беседку ходило много всяких рассказов, всяких «былей и небылиц», и вечерами
в ней бывало страшно, но в знойный летний день я любила сидеть там, потому что
няня говорила, что это было любимое место нашей мамы, где она подолгу сидела с
книгой или работой.
В другом конце сада тянулась кленовая аллея, а рядом куртина,
отведенная под наши детские огородики. У каждого из нас были свои грядки, мы
сами сажали, пололи, поливали из маленьких детских леечек, ходили к пруду за
водой и ревниво следили, у кого раньше поспеют салат, редиска, морковь. Я
бежала в кухню к повару Ефиму и с гордостью несла ему овощи, выращенные нашими
детскими трудами.
Вспоминаю и вишневую аллейку, и чудесную дорожку, над
которой густо сплетались ветки, образуя проход. Там так приятно было сидеть в
жаркий день, любоваться на сочные черные вишни и сдирать янтарный клей со
стволов, который прозрачными капельками блестел на солнце.
В конце сада, у пруда, был шалаш, в котором жил сторож
Никитич. Вокруг лежали груды душистых яблок, покрытых рогожей, — боровинка,
белый налив, анисовка, грушовка… Под тенью раскидистого дерева стоял
сколоченный из досок стол и на нем обыкновенно кипящий самовар. Я любила
прибегать к Никитичу и смотреть, как он аппетитно пил ароматный, мутный от
накрошенных яблок чай. Я подсаживалась к нему и с удовольствием выпивала стаканчик.
С самых ранних лет я любила русскую природу, русскую
деревню, русские песни с их затаенной тоской и грустью.
Как хороша была весна в деревне, когда кусты одевались
листьями, одуряюще пахли первые цветы и распускалась сирень! Ночью, когда все
кругом затихало, при свете звезд начинал щелкать соловей. Я с наслаждением
слушала его пение и долго не могла заснуть.
Чудесное время сенокос! А какие песни пели косари,
широко, ловко и легко взмахивая косами, ярко блестевшими на солнце! Какой
ароматный запах разносился по лугам от душистых трав!
Большое удовольствие доставляла мне и прогулка на
гумно во время молотьбы; оно было расположено по другую сторону пруда.
Слышались протяжный, ноющий вой барабана, крики и свист ребят, подгонявших
лошадей, мелькали пестрые платки девушек.
Кругом стояла пыль, чувствовался запах соломы и
свежего обмолоченного зерна. Иногда нам, детям, разрешалось подняться по
вязанкам соломы вверх, на вершину омета.
Помню, как по окончании молотьбы к подъезду нашего
дома приходили с поздравлением девушки, принося с собой сноп, разукрашенный
яркими лентами; девушки плясали круговую, сопровождая пляску пением частушек,
после чего получали угощение — сласти и орехи.
В закатный час мы выходили из парка на проселочную
дорогу и смотрели на расстилавшиеся кругом поля, с колыхавшейся от ветра рожью,
усеянной по краям голубыми васильками и желтыми ромашками… Какое-то особенное
наслаждение я испытывала, вдыхая полной грудью запах цветущей ржи и чернозема,
смешанный с запахом полевых цветов и душистых трав. Я стояла как зачарованная и
смотрела на возвращавшиеся стада, на заходившее солнце, на табуны лошадей,
слушала пастуха, который заунывно наигрывал на своей дудочке, любовалась
крестьянками, которые с песнями шли домой, и мне так хотелось петь вместе с
ними.
Я любила смотреть, как женщины работали в поле.
Вспоминаю поля, покрытые спелой рожью, которую уже начинали жать. Молодые
крестьянки работали в одних белых рубахах, изредка передыхая, воткнув серпы в
сжатые снопы, а с разных сторон доносился детский плач. Между трех палочек,
связанных сверху и воткнутых в землю, висели люльки, а иные дети лежали прямо
на земле или на телегах. Как сейчас вижу, одна молодая женщина подошла к
плакавшему ребенку, взяла его на руки и, тихо напевая, стала кормить грудью.
Ребенок затих. Накормив его, она положила ребенка в люльку и снова принялась
жать с особенным усилием, чтобы не отстать от других.
До сих пор перед моими глазами стоит маленький
мальчик, который шел по рыхлой земле и держал в маленьких ручонках вожжи; управляя
лошадью, он еле поспевал за бороной.
Вечерами на выгоне собиралась “улица”— так назывались
в деревне вечерние хороводы и круговые пляски с припевами, прибаутками и
частушками. Сколько времени прошло с тех пор, а я до сих пор помню частушки:
Дайте ножик, дайте вилку,
Я зарежу свою милку.
Дайте ножик повострее,
Я зарежу поскорее...
Конфетка моя леденистая,
Полюбила я милого, румянистого...
Как сейчас вижу загорелые лица парней и девушек:
веселые, задорные, молодые, они отплясывали под гармошку.
Я любила смотреть, как играли в горелки. Взявшись за
руки, они парами выстраивались друг за другом и, хлопая в ладоши, кричали: “Гори,
гори ясно, чтобы не погасло… Раз, два, три”,— и тогда последняя пара
выбегала, а перед играющими стоял человек, который “горел”, — от него надо было
убежать и, схватившись за руки, быстро соединиться.
Часто на берегу реки, около деревни, располагался
табор цыган. Они раскидывали свои шатры, вокруг стояли повозки, паслись лошади.
Все кругом суетились. Цыгане плясали под бубны и пели песни. Бегали курчавые,
ободранные, грязные цыганята, кипел самовар, старые цыганки мешали что-то в
котелках, дымившихся на кострах. Молодые цыганки в ярких широких юбках с
картами в руках шли в деревню погадать. Мы издали наблюдали за их жизнью, слушали
их песни и смотрели на их пляски; мне очень хотелось подойти к ним поближе,
пробраться в табор, но нам это было строго запрещено. Мы часто слышали, что
цыганки крадут маленьких детей, и очень их боялись. Однажды ночью, когда все
уже легли спать, мы вдруг увидели крадущуюся тень: это была цыганка, которая
хотела пробраться в нашу комнату с балкона. Мы очень испугались и громко
закричали… Цыганка убежала, а мы после этого долго не могли заснуть.
Я дружила с деревенскими девушками, любила слушать их
рассказы, лечила больных и носила им лекарства из нашей домашней аптечки. Когда
я приходила, дети сбегались ко мне со всех сторон, я им приносила “жамки”
(пряники), конфеты, орехи. Женщины показывали мне свои рукоделия, и я
любовалась, как они пряли, как делали домашние холстины, как вышивали петухов
на холщовых полотенцах. Я сама любила вышивать по канве.
Дедушка входил во все дела крестьян, и они его очень
уважали и любили. Если на деревне что-нибудь случалось — пожары, падеж скота,
болезни, похороны, крестины, свадьбы,— все обращались к нему за помощью. В
неурожайные годы, когда в деревнях был голод, дедушка устраивал бесплатные
столовые для голодавших крестьян, а во время эпидемии холеры организовал
бесплатные лечебные пункты.
Вспоминая сейчас свое детство, я невольно думаю о том,
как мало я тогда понимала, насколько непосилен был труд, нелегка доля русской
женщины, какими несчастными были дети, которые не могли учиться, а с ранних лет
должны были работать. Невольно сравниваю свое детство с детством бедных детей;
я только отдавалась своим радостным впечатлениям, будучи резвым, жизнерадостным
и шаловливым ребенком.
По большим праздникам в соседних селах устраивались
ярмарки, со всей округи съезжались купцы, торговцы, краснорядцы. Для нас это
было большим событием. Мы с дедушкой садились на длинную линейку и ехали на
ярмарку. На базарной площади устанавливались палатки, украшенные флажками, на
прилавках были разложены всевозможные товары: домотканые холсты, ленты,
кружева, пестрые ситцы и платки, бусы, самодельные игрушки; сладости — пряники,
орехи, рожки, стручки, семечки… Словом, глаза разбегались. На середине
площади стояла карусель, крутились лошадки, корзинки, лодки, заполненные
смеющимися детьми. На ярмарку приезжали кочующие акробаты со своими балаганами,
они расстилали на земле коврики, ходили на голове, прыгали друг через дру­га и
показывали разные акробатические номера. Эти худые, измученные бродячие артисты
производили весьма жалкое впечатление.
А поодаль стоял шарманщик с шарманкой, на которой
сидел попугай. Шарманщик крутил ручку и
заунывно пел:
Зачем ты, безумная, губишь
Того, кто увлекся тобой?
Наверно, меня ты не любишь,
— Не любишь, так бог же с тобой...
Мы давали старику монету, и он заставлял попугая
вытаскивать из ящичка записочки. Это называлось “вытянуть счастье”. На бумажках
было написано предсказание судьбы, Около шарманщика стоял маленький мальчик с
мартышкой на плече и пел:
Пожалейте меня, пожалейте,
Я у края могилы стою.
Иногда появлялся медвежатник в домотканом кафтане,
подпоясанном красным шарфом, и вел на цепи медведя. Мишка плясал под бубен,
служил, становясь на задние лапы, а потом обходил собравшихся с бубном, в
который бросали медяки.
И вдруг среди общего веселья, хохота, гама и шума
вдали раздавалось протяжное пение — это подходили слепцы и пели духовные
песнопения и сказания о подвигах русских воинов. Слепцы шли медленно, положив
друг другу руку на плечо, точно спаянные живой цепочкой,— старые люди в лаптях
и в зипунах, впереди них шел мальчик-поводырь. И так проходили они пешком всю
родную землю, прося милостыню. На ярмарки приезжали и цыгане с лошадьми —
покупать, продавать, менятъ. Как сейчас, помню молодого цыгана в красной
кумачовой рубашке, жилетке, бархатных черных шароварах, высоких сапогах, на
курчавую голову набекрень надвинут черный картуз, в руке кнут. Цыган норовил
надуть, обмануть, подсунуть крестьянину негодную лошадь. Цыганки, держа в руках
колоду карт, подходили ко всем, приговаривая: “Не жалей, не жалей… погадаю,
погадаю… всю правду скажу”.
Дедушка накупал нам гостинцев, и мы возвращались домой
веселые, радостные, полные ярких впечатлений.
Вспоминаю осеннюю охоту в ясный сентябрьский день.
Сентябрь у нас в Тамбовской губернии всегда бывал очень теплым и ясным.
Пожелтевшие деревья с красными и золотыми листьями играли на солнце всеми
оттенками, по прозрачному воздуху летала паутина, была пора, которая называлась
“бабье лето”. Охотились обыкновенно на лисиц и зайцев с гончими. В нашей
местности не было лесов, только перелески, так называемые “кусты”. В эти кусты
пускали собак “поднимать зверя”, а на опушке располагались охотники с ружьями.
Таким способом объезжали все кусты. Наш отец очень любил охоту и обычно
охотился с соседями. Непременными участниками этих охот были столяр Иван,
портной Афанасий и земский врач.
К концу охоты приезжали на линейке и мы с дедушкой и
гувернанткой. Расстилали большой ковер, раскладывали пирожки, холодную закуску
и сладости. Разжигали костер и на таганке варили кулеш — пшенную кашу с салом и
бараниной. Все садились вокруг, и начинался настоящий пикник, с водочкой,
наливками и интересными охотничьими рассказами.
Осенью, после окончания полевых работ, справлялись
свадьбы. Накануне свадьбы устраивались девичники, с песнями и причитаниями.
Девушки пели песни, а невеста, накрывшись платком, плакала и причитала,
прощаясь со своей девичьей волей. После свадьбы молодые обычно приезжали на наш
двор, и дедушка одаривал их, а мы выходили поздравить.
А как хороши были зимние морозные солнечные дни в
нашей русской деревне! В ясный день мы любили ходить к нашему пруду и смотреть,
как рыбаки прорубали ломами лед, опускали туда сети и тянули их под льдом,
вытаскивая шестом карасей, которые бились на блестящем льду, а маленькую
рыбешку бросали обратно в прорубь. Вокруг пруда, как в сказке, стояли деревья,
покрытые пушистым белым снегом.
Свешивавшиеся над прудом ветки плакучих ив зима
разукрашивала фантастическими узорами. Иней блестел на солнце, застывшие
снежинки искрились и играли. Я любила стоять около пруда, смотреть на эту
сказочную красоту и рисовать в своем воображении разные картины: то мне
представлялся былинный витязь, весь в белом, то невеста, покрытая белой фатой,
то мерещились какие-то животные, то цветы, то просто неопределенные фигуры и
рисунки. Потом, когда я уже стала артисткой и исполняла партию Весны в “Снегурочке”,
передо мной живо вставали картины нашей зимы в деревне.
Зимой мы всегда с большим нетерпением ждали
рождественскую елку. Уже за несколько дней начинались приготовления, но от нас,
детей, эти приготовления скрывали, и потому все было очень интересно и
таинственно. Из города привозили какие-то кульки и пакеты. Дверь в зал на
несколько дней была закрыта, и нас туда не пускали. В сочельник мы надевали
праздничные платья, дедушка подводил нас к двери зала, которую распахивали, и перед
нами открывалась изумительная картина: в темном углу стояла большая, почти до
потолка, празднично убранная елка, увешанная блестящими гирляндами и
всевозможными игрушками. Здесь были звери, птицы, куколки, ветряные мельницы,
избушки на курьих ножках, золотые орехи, шишки, сосульки, леденцы, конфеты в
разноцветных бумажках, пряники, яблоки, хлопушки; спадали бусы, золотые и
серебряные нити, золотой дождь, висели пестрые бумажные фонарики, горели
разноцветные свечи, а наверху сверкала серебряная звезда.
Под елкой стоял дед-мороз, окруженный подарками. На
эту елку дедушка звал всех дворовых и деревенских детей. Надо было видеть их
восторженные, радостные лица, горящие глаза, которые с любопытством и восторгом
смотрели на елку! Они робко жались друг к другу, боясь подойти поближе. Дедушка
садился за рояль и играл, а мы брали их за руки и устраивали вокруг елки
хоровод, танцевали, прыгали и пели.
Наигравшись и нарезвившись вдоволь, мы подходили к
дедушке, и он раздавал всем бумажные пакетики с пряниками и сладостями. Дети
уходили довольные, полные самых ярких впечатлений.
В феврале у нас обыкновенно справляли широкую
масленицу. В розвальни впрягались лошади, гривы их были украшены разноцветными
лентами и колокольчиками. Веселые девчата и парни набивались в эти розвальни, и
начиналось катанье вперегонки с визгом, пением и хохотом. В этот день люди
забывали свои невзгоды и трудную жизнь. Я очень грустила, что дедушка и отец не
пускали нас прокатиться с ними, а мне так хотелось быть там и петь вместе со
всеми и кататься в розвальнях с бубенцами.
Из нас троих я была самой крепкой и здоровой. Как
говорили, была полненькой девочкой с вьющимися волосами, всегда очень веселой,
жизнерадостной, любившей похохотать. Я придумывала всякие забавы и была главным
коноводом. Хотя дедушка строго следил за нами, молодость брала свое. Правда,
наши забавы были самого невинного свойства.
Иногда тайком от старших мы доставали семечки, грызть
которые нам было запрещено, делили их между собой и в пакетиках, свернутых
трубкой, прятали в дуплах старых ветел, росших у пруда. Улучив подходящее
время, мы вынимали свои драгоценные запасы и предавались запретному
удовольствию.
Я уже говорила, что мы боялись дедушку, так как он был
очень строг с нами, и когда он уезжал по делам на целый день, мы точно
вырывались на волю. Я чувствовала себя свободной, мне хотелось порезвиться,
побегать, пошалить. Я шла в избу к нашей скотнице, она отрезала мне ломоть
ржаного хлеба, густо посыпала его солью, и я бежала на конюшню; подойдя к
стойлу, протягивала этот ломоть моей любимой лошади Голубке, которая смотрела
на меня умными, ласковыми глазами, сочно пережевывая хлеб. Затем я убегала на
птичий двор, где птичница Акулина с гордостью показывала мне своих питомцев:
цыплят, утят, гусят.
А вечером, когда темнело, мы пробирались в сад,
прятались под большими развесистыми яблонями. Брат залезал на дерево, тряс
яблоню, а мы с сестрой подбирали душистые яблоки. Как сейчас помню наш испуг,
когда мы услыхали грозный крик сторожа, принявшего нас за воров, как раз в тот момент,
когда мы трясли дерево. Опрометью бросились мы бежать, цепляясь за сучья,
спотыкаясь, теряя по дороге яблоки. Прибежав в детскую, мы спрятали яблоки под
подушки, довольные тем, что не были обнаружены.
У нас жила гувернантка-швейцарка, которую все звали
Марией Яковлевной, а мы — дети, дедушка и папа — мадам Блан. Гулять мы ходили
всегда с ней и на прогулках разговаривали поочередно: один день по-французски,
другой — по-немецки.
Очень добрая и отзывчивая, мадам Блан была как бы
членом нашей семьи, и мы к ней были очень привязаны. Прожила она у нас очень
долго, до моих юношеских дней. Помню ее маленькую комнатку во втором этаже.
Войдешь к ней, и сразу тебя встречает какой-то специфический запах, смесь
камфарного масла и нафталина. Масло, как видно, она употребляла от зубной боли,
а нафталином были пересыпаны ее платья в шкафу. Она любила заниматься
разведением огорода в небольшом масштабе, высевала семена на грядках,
увлекалась этим занятием и обычно запаздывала к завтраку и обеду, что всегда
сердило дедушку.
Позднее, для избежания ее традиционных опозданий,
около подъезда дома был укреплен на столбе большой колокольчик, и за пять минут
до завтрака и обеда звонили в него,— главным образом для Марии Яковлевны,— что
нужно собираться к столу.
У нее было пристрастие к лечению, и особенно нравилось
ей применять таковое по системе доктора Кнейпа. Следуя указаниям этой системы,
она рано утром ходила босиком по мокрой от росы траве и за утренним чаем обычно
пила особый кофе из толченого угля.
Учиться мы начали в семилетнем возрасте, общие
предметы преподавала нам учительница из местной земской школы, а французский и
немецкий язык мы проходили с гувернанткой. Уроки музыки нам давал дедушка.
Занимался он со мной и сестрой, брат же был освобожден от уроков музыки. Дедушка
был серьезным музыкантом; образование он получил в Петербурге, в Пажеском
корпусе, где обращали серьезное внимание на развитие музыкальных способностей у
молодежи. По окончании корпуса он недолго пробыл на военной службе, вышел в
отставку и продолжал свои занятия, совершенствуясь как пианист. Как я уже
говорила, он был в хороших отношениях с Антоном Рубинштейном и нередко играл с
ним в четыре руки.
Помню, в деревню к нам изредка приезжали дедушкины
знакомые, и целые дни до самой глубокой ночи слышались звуки рояля; это дедушка
играл в четыре руки с гостем, забывая время обеда и сна. Точно не могу
припомнить фамилии приезжавших, остались в памяти лишь известный скрипач Г. Н.
Дулов и композитор Ю. С. Сахновский.
Любимыми композиторами дедушки были Чайковский и
Шопен. Часто, включив радио, я вспоминаю дедушку, исполнявшего на рояле как раз
те вещи, которые передавались, и что-то грустное наполняет мою душу, пробудив в
памяти годы моего раннего детства. До жизни в деревне дедушка некоторое время провел
в Воронеже, где многие его помнили как председателя местного музыкального
общества. Большой период своей жизни он провел за границей, где встречался с
известными в то время композиторами.
Дедушка был очень строгим и требовательным педагогом.
Когда мне минуло двенадцать лет, я уже играла некоторые ноктюрны Шопена.
Особенно любила я знаменитый второй ноктюрн. Играла и вальсы Шопена, и симфонии
Гайдна и Моцарта в четыре руки с дедушкой.
Пела я с раннего детства, с тех пор как себя помню. У
сестры и брата тоже были голоса. Вся семья была музыкальной. Вспоминаю, как
дедушка собирал нас в большой гостиной, садился за рояль, и мы под его
аккомпанемент пели в унисон песенки из детского сборника “Гусельки”: “Дети, в
школу собирайтесь, петушок пропел давно” или “Там вдали, за рекой, раздается
порой ку-ку, ку-ку”. Почти все вещи из этого сборника были нами разучены.
Мне кажется, что мною унаследованы от матери
музыкальные, а от отца — вокальные способности, так как последний, как его
братья и мать, обладал хорошим голосом. В частности, мой дядя Сергей Трофимович
Обухов был настоящим певцом с профессиональной школой — вокальное образование
он получил в Италии. Впоследствии, в 1907—1910 годах, я часто пела с ним в
семейной обстановке. Мне всегда очень нравилось исполнение им итальянских арий.
С раннего детства дедушка прививал нам любовь к
книгам, к празднику дарил нам книги, так что у каждого из нас вскоре
образовалась своя маленькая библиотека. Я особенно зачитывалась Диккенсом (“Давидом
Копперфилдом”), любила “Фрегат “Палладу” Гончарова, “Гуттаперчевого мальчика”
Григоровича, “Записки охотника” Тургенева. Дедушка приучал нас к порядку,
требовал, чтобы наши уголки — письменные столы и полочки с книгами — мы убирали
сами, вытирали пыль и следили за порядком. Иногда случалось, что мы ленились, и
нам бывало очень стыдно, когда, подойдя к невытертой полке, мы видели следы
дедушкиных пальцев; иногда, например, на моей полке бывало написано: “Надя”. У
меня с детства осталась любовь к порядку.
Русским языком и общими предметами с нами занималась
учительница местной земской школы Мария Петровна Ситникова, которую мы очень
любили.
Уроки происходили в нашей детской классной комнате. Мы
сидели за круглым столом, а Мария Петровна, прохаживаясь взад и вперед по
комнате с папиросой в руках, заунывно, нараспев диктовала нам: “Горькая
судьб-иии-нааа, тихая дол-иии-нааа”,— приговаривая:— Пишите, пишите, деточки...”.
Мы иногда дразнили ее, пускали “зайчика”, а она сердилась и говорила: “Ну,
детишки, надену галоши, пальто, возьму свой зонт и уйду”.
Мария Петровна очень много рассказывала нам о нашей
маме, о том, какая она была добрая и ласковая, как любила и жалела крестьян,
лечила и помогала им.
Занималась она с нами в продолжение пяти лет, а потом
вышла замуж также за учителя и уехала в Елец с появившимся на свет сыном,
которого она звала Петушком. После отъезда Марии Петровны ее сменил учитель
Павел Алексеевич Наливкин. У него был более интересный метод преподавания, да и
мы стали старше.
Иногда мы ездили в Новохоперский уезд Воронежской
губернии, в удельное имение Алферовку, где жили родственники дедушки —
многочисленная семья Муфель. Состояла она из сестры дедушки Александры
Семеновны Сафоновой, дочери ее Анны Павловны, вышедшей замуж за Аркадия
Павловича Муфель, в то время бывшего управляющим удельного имения, и их детей —
Нины, Веры, Маруси и Павла, которого звали уменьшительным именем Патя.
Мы обычно очень радовались и волновались перед
поездкой. Ехали по железной дороге приблизительно верст сто до станции
Поворино, а затем сорок верст до имения. Нас очень занимало это довольно
сложное путешествие.
Распорядок нашей жизни в корне менялся. Нам, детям,
все это очень нравилось, и время, которое мы там проводили, пролетало так
быстро, что мы и не замечали, как пора было пускаться в обратный путь. Было там
много новых для нас удовольствий и переживаний.
Опишу вкратце все то новое, что доставляло нам
особенную радость и веселье. Летом мы отправлялись на лодке через озеро в лес и
потом шли пешком до реки Хопра. Кругом были очень красивые места, чудное
купанье, которого у нас не было дома; мы катались на лодке, собирали ягоды в
лесу. Особенно много было ежевики, из нее варили варенье и начиняли ею
вареники. Единственной неприятностью было изобилие мошкары в мае; она
немилосердно всех кусала, и не было возможности от нее избавиться.
Кроме того, в Алферовке мы чувствовали себя как-то
свободнее, за нами не было такого строгого надзора, как дома. Семья Муфель была
очень веселой и жизнерадостной. Самой близкой нашей подругой была троюродная
сестра Маруся; мы с ней очень подружились и впоследствии, часто встречаясь,
вспоминали годы нашего детства.
Зимой, обычно на рождество, когда мы там гостили,
кроме елки, устраивали живые картины, ставили детские спектакли и разыгрывали
шарады, в которых мы трое и наша сверстница Маруся были главными действующими
лицами.
Обыкновенно играли одноактные пьесы, долго
репетировали, хорошо выучивали роли, причем все делали сами: вешали занавес,
мастерили декорации, шили из разных тряпок костюмы. Декорации были весьма
примитивные, например метла с надетой на нее белой простыней должна была
изображать дерево, покрытое снегом, и т. д.
Играя, я очень увлекалась, входила в образ и страшно
сердилась, когда во время репетиций брат и сестра путали текст, сама я всегда
тщательно выучивала все наизусть. Вспоминаю водевиль, в котором я изображала
вспыльчивую барыню-графиню; я надела длинное бабушкино платье со шлейфом,
наколку на голову, взяла в руки лорнет, но, запутавшись в шлейфе, упала. В зале
раздался смех, я заплакала и хотела убежать со сцены, потом овладела собой и
продолжала играть. Сестра играла учителя в клетчатых штанах, брат — садовника.
Пьеса кончалась словами, которые произносила барыня; и сейчас я помню только
эту последнюю фразу, которой заканчивалась пьеса: “Я надеюсь, что комедия,
которую я позволила вам разыграть, принесет вам некоторую пользу”.
Иногда к нам в деревню приезжали в гости соседи,
большей частью с детьми. Я очень любила эти посещения — мы устраивали разные
игры и резвились в саду.
Еще приятнее было, когда дедушка собирался ехать с
нами к соседям. За день до этого начинались сборы, и мы радовались этому
большому для нас событию. Когда подходил час нашего отъезда, я и сестра, одетые
в белые парадные платьица, а брат в новой курточке выходили к подъезду с дедушкой
и долго устраивались, усаживаясь в ландо, запряженное четверкой лошадей. Чаще
всего ездили к Охотниковым, имение которых находилось от нас в десяти верстах.
Обычно мы выезжали из дома в первом часу дня, когда
солнце особенно сильно припекало и было очень жарко; вокруг лошадей вились
слепни, и раздраженные их укусами лошади трясли головами и обмахивались
хвостами. Кучер усиленно похлопывал вожжами, разгоняя надоедавших лошадям
мучителей.
Ехать быстро во время полуденной жары нельзя было.
Наша поездка к Охотниковым обычно занимала не менее часа. Всякие, хотя бы и
небольшие, приключения в дороге очень меня занимали. Иногда переезжали ветхие
мостики, настолько узкие, что приходилось вылезать из экипажа и идти пешком,
пристяжных лошадей отстегивали, проводя отдельно по мосту, и вновь припрягали,
проехав опасное место.
Наконец мы у цели путешествия, въезжаем через мост в
село, подъезжаем к воротам кирпичной красной ограды и, запыленные и немного
усталые от жары, с наслаждением входим в переднюю, раздеваемся, очищаем себя от
пыли и, умывшись, в сопровождении хозяев и их детей идем в длинную прохладную
столовую.
Я вспоминаю, что особенно любила подаваемую в конце
обеда клубнику со сливками и мелкотолченым сахаром-пудрой. После обеда все дети
гурьбой отправлялись в сад, много гуляли в тенистых аллеях и спус­кались к
реке, где находилась купальня; купаться сразу нам не разрешали, а только спустя
два-три часа после обеда.
Хотя вода была тепловатая, все-таки после зноя она
освежала. Потом подавали чай с пышечками и опять какую-нибудь ягоду — клубнику
или малину с молоком, иногда вишни, если к тому времени они поспевали. После
чая мы шли к гигантским шагам, и я очень любила, сев в петлю, кружиться вокруг
столба, стараясь подниматься все выше и выше. Наступал вечер. На веранде
накрывали стол для ужина. Дедушка волновался, что уже поздно и надо скорее
собираться в обратный путь. Распростившись с радушными хозяевами, мы снова
усаживались в ландо и при свете поднявшейся уже луны выезжали из усадьбы.
Тихо шелестели листья на склонившихся ветвях, кругом
все было залито лунным сиянием и казалось таинственным и прекрасным.
Отдохнувшие лошади весело бежали, пофыркивая, и чувствовалось, что они
торопятся домой. Нам уж дремалось, а иногда мы почти засыпали под мерный звук
колес и побрякиванье бубенцов. Но вот мы дома. Нас встречают и стараются скорее
уложить спать. На другой день мы вновь переживаем все впечатления минувшего дня
и мечтаем о том, чтобы дедушка навестил других соседей, где мы надеемся так же
весело провести время в развлечениях и забавах.
Ярким воспоминанием остались наши поездки в Крым, где
мы проводили иногда и зиму. Вспоминаю приготовления к отъезду и путешествие по
железной дороге. Обычно нас сопровождала Мария Яковлев­на. Один год ездила с
нами и Маруся, с ней было еще веселее. Лето мы проводили в Евпатории или
Алупке, зиму большею частью в Севастополе.
В одну из наших поездок, в 1896 году, мы около недели
провели в Ялте. Дедушка повел нас на дачу, где скончалась мама. Мы обошли все
комнаты, и хотя были еще маленькими, но помню, что нас охватило грустное
настроение, так как дедушка, придя на дачу, очень расстроился и все время
плакал.
Сама по себе Ялта не произвела на нас особенного
впечатления, но поездка из Ялты в Севастополь навсегда осталась в моей памяти.
Ехали мы в большой коляске, запряженной парой лошадей,
на крутых спусках кучер останавливал экипаж, мы выходили из коляски и шли
пешком. Приблизительно на половине дороги проезжали Байдарскую долину и с
восхищением любовались красотой окружающей природы.
В Севастополе мы жили на Екатеринославской улице, окна
второго этажа дома, который мы занимали, выходили на южную бухту. Перед нами
открывался прекрасный вид на залив, в котором на якорях стояло много военных
судов; некоторые я помню даже по названию — канонерскую лодку “Буг”, “Поповку”.
Главнокомандующим Черноморским флотом в то время был
адмирал Копытов, хороший знакомый дедушки и близкий ему человек. Его
резиденцией была дача “Новая Голландия”, расположенная на самом конце бухты,
против Графской пристани. На этой даче мы проводили большую часть времени.
Во втором часу дня мы обычно направлялись на Графскую
пристань; нас там поджидал или небольшой катер, или лодка с гребцами. Мы
усаживались и направлялись в “Новую Голландию”. Хорошо было ехать на весельной
лодке. Несколько пар гребцов в белых матросских куртках с синими воротниками с
особенной ловкостью, свойственной военным морякам, гребли, заставляя лодку идти
с большой скоростью.
В Севастополе мне впервые пришлось увидеть новые
достижения современной в то время техники и науки: кинокартины и передачу
звука. Помню, мы садились за круглый стол, по краям которого свешивались
резиновые трубочки, вставлявшиеся в уши; сначала слышался скрип, какое-то
сильное шипение, и только потом можно было уловить передаваемые записи.
Кинокартины мы очень любили. Они тогда были без всякого содержания и большей
частью передавали движение: идущий поезд, бегущих людей и т. п.
Между прочим, в Севастополе мы первый раз были в
театре. Туда приехала на гастроли труппа “Венские шалопаи”, состоявшая из
карликов. Содержание спектаклей нам было непонятно, так как мы недостаточно
владели немецким языком, но сама постановка очень понравилась.
………………………………………
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В МОСКВЕ. ПОСТУПЛЕНИЕ В КОНСЕРВАТОРИЮ. ВТОРОЙ ОТЪЕЗД В
ИТАЛИЮ
Когда мы подъезжали к нашей границе, меня охватило
чувство волнения и радости. А когда я услышала русскую речь, увидела
носильщиков в белых фартуках, мне захотелось броситься к первому попавшемуся,
сказать, как я счастлива, что снова на родине… Я ехала в поезде и смотрела на
необъятные просторы, дали, леса, поля и реки, мечтала о Москве, о новой жизни,
в груди у меня словно что-то замирало, и сердце начинало сильнее биться.
В Москве мы остановились в одном из арбатских
переулков, в скромных меблированных комнатах которые нам рекомендовали наши
попутчики. Был конец апреля, стояла теплая погода, и деревья только что
начинали покрываться свежей зеленью.
Отдохнувши, мы наняли извозчика и поехали к отцу,
который был болен и лежал в нервной клинике профессора Рота в Благовещенском
переулке.
Отец всегда отличался прекрасным здоровьем, был
жизнерадостным, веселым, кр

Нет комментариев. Ваш будет первым!